Интервью с поэтом и писателем Валентином Сорокиным
В интервью Христианскому библиографическому обществу замечательный русский поэт, сопредседатель Союза писателей России, проректор Литературного института имени А. М. Горького Валентин Васильевич Сорокин говорит о художественном слове в России сегодня, о том, что необходимо сделать для того, чтобы сломать существующие разрушительные тенденции, об ответственности автора за созданные им произведения, рассказывает о современных поэтах и писателях — продолжателях традиций отечественной классики, о ситуации, сложившейся с преподаванием литературы в школе и способах ее изменения, о состоянии книгоиздательства и библиотечного дела в нашей стране, размышляет об отношении поэта и писателя к Богу и христианской вере, о том, каким образом художественная литература может воздействовать на сердца и умы, приобщая человека к Церкви.
Уважаемый Валентин Васильевич! Сегодня наша литература переживает не самые лучшие времена. На протяжении столетий поэты и писатели были настоящими властителями дум русского общества, русского народа. И вот теперь мы отворачиваемся от нашего достояния, от нашего наследия, и обращаемся к вещам чуждым, а главное - пошлым и бездуховным. Так, в 2008 году, по данным, которые привел на встрече с писателями премьер-министр России В. В. Путин, 40 процентов взрослого населения страны не прочитали ни одной книги. Почему, на Ваш взгляд, развивается (и набирает обороты) процесс потери интереса к художественному слову? Cуществуют ли, на Ваш взгляд, в рамках современной отечественной литературы, явления, которые прямо или косвенно способствуют этому разрушительному процессу?
Первое, что я хочу сказать: когда государство живет устремленной волей и четко ориентировано на державную цель, то каждый человек это чувствует и в целом, весь народ, а в нашей России — даже народы, потому что мы, русские, живем с соседними народами, и живем века. Но если у государства державная дорога разрушена, то это чувствует не только народ, но и каждый человек, независимо от уровня образования, от его положения в обществе. У нас вот уже на протяжении двадцати лет никакой объединяющей державной ориентации нет. Иногда создается впечатление, что в грядущем и цели такой нет. Отсюда — одни художники слова, писатели используют сложившуюся ситуацию в своих интересах, другие восстают против этого (например, такой писатель, как Юрий Бондарев). Но он не может пробиться.
И это еще не самое главное. Самое главное — я считаю, как поэт русский, что у мальчика, потом у юноши, а потом у взрослого парня, который идет в армию, садится на трактор пахать, идет к мартену сталеваром — отобрали песню, отобрали национальный танец, гармошку, балалайку, баян, оркестр. Вы слышите сейчас песню, какую пели ваши деды, прадеды, вы слышите песни, которые пели в советское время (а и тогда было немало изумительных песен)?! Вы даже пословиц не слышите! Вы не видите русского танца! Я вспоминаю: когда закончилась война, на моем родном казачьем хуторе Ивашла на Урале, в нашем доме часто собирались люди и пели. И как запоют «Славное море, священный Байкал»! А я под столом сижу (мне тогда девять лет было) и, не зная от чего, плачу. Мне радостно, мне гордо от этой песни. Ведь песня — это не только слова, не только музыка. Это возвращение тебя к бабушке, к дедушке, к ладоням их, к борозде, к этому шумящему кедровому бору, лесу, к траве, к синеве русской неоглядной. Выходишь озаренный соприкосновением со всем этим! Забываешь даже о том, что два раза только в день наша семья могла есть. Это же второе духовное питание!
Второе. Чем заменена литература сейчас? Экран включаешь — всюду убийства, насилие. Я уважаю артиста, актера, режиссера, я преклоняюсь перед ними, среди них есть много замечательных людей, настоящих патриотов. Но как относиться к тому, когда почти ежедневно на экране появляются артист или артистка, которые обсуждают, сколько у них было браков и путаются в том, от какого брака какие родились дети!? И это каждый день! Вы когда-нибудь видели, чтобы в наши дни по телевизору показали летящую русскую свадьбу?! Летящую русскую тройку, настоящий праздник. Или слышали Вы стихи? Какие стихи? Вот недавно слушаю — поет один человек с лицом таким, будто из Нила его вытащили — он обсох и запел:
Сколько радости к нам приплыло,
Пьем из мисок, стаканов и крынок.
Ты мое неопознанное НЛО,
А я твой Черкизовский рынок.
А ведь русская поэзия шла рука об руку со сказкой, с любовью, радостью, молодостью. Наконец — она шла вместе с воинским подвигом. Вместе с Кутузовым, Александром Матросовым. Это неотделимые вещи.
А любовь — красота какая! Во что же мы ее превратили! Вы найдете где-нибудь на экране, чтобы любящие люди говорили друг другу красивые слова? Нет! Обязательно должна рассориться жена с мужем! Обязательно нужно, чтобы в семье шла постоянная «борьба за руководство»! Или муж хамит, или жена должна так же себя вести в ответ. Все это, конечно, ведет к разрушению семьи.
Сравните с этим стихи о любви Пушкина, хотя бы «Я помню чудное мгновенье…», стихи Лермонтова, наконец, стихи Есенина:
Руки милой — пара лебедей —
В золоте волос моих ныряют.
Все на этом свете из людей
Песнь любви поют и повторяют.
Хочется как перед иконой в храме опуститься и поблагодарить поэта! А что мы слышим о Есенине? Как председатель Всероссийского есенинского комитета, я хочу с горечью отметить: за двадцать лет разрушены удивительные поэтические праздники! Давайте вспомним, каким когда-то был есенинский праздник в Рязани: выйдешь на холмы — такое впечатление создается, что из серебристой дали явится Христос. Оттуда мы все — с этой серединной земли, журавлиной, соловьиной, песенной, земли Коловрата, Дмитрия Донского. Сегодня значение этих праздников во многом утрачено.
Такое же положение и с книгоизданием. Вот я бывший главный редактор самого крупного издательства в России, издательства «Современник» — оно пятнадцать лет проработало и «перестройка» его закрыла. Мы издавали тиражи по 500000 экземпляров. Издаем Анатолия Иванова роман — 500000, издаем поэта Луговского — 75 000, 150000. У нас библиотека молодого, начинающего поэта русского — с Востока Дальнего, Татарстана или из нашей голубоглазой родной мордвы была — 10000 тираж. При таких тиражах молодой поэт или писатель мог целый год жить на свой авторский гонорар. С другой стороны, наша работа была сосредоточена на том, чтобы издать книгу и самую красивую, и самую тиражную. А сейчас книга — 400, 500 экземпляров. Где читатель сможет ее найти? Сегодня в ходу серии — романы Устиновой, Донцовой. Все это вместе взятое приводит к абсолютному забвению грамотного, гражданского отношения художника к слову, к стране, к своему народу.
Большинство книг, которые читают сегодня молодые (да и не только молодые) люди, — «продукция» очень низкого качества. С одной стороны, это дешевые детективы, обильно уснащенные кровью, сексом, жестокостью, отнюдь не научная фантастика, написанная как будто по мотивам компьютерных игр и отстоящая весьма далеко не только от русской, но от всякой человеческой культуры, с другой — безыдейные сентиментальные истории, совершенно оторванные от почвы, сводящиеся к получению их героями и героинями душевных и материальных благ. Как Вы считаете, что нужно сделать, чтобы вернуть обществу интерес к серьезному чтению, в первую очередь, к чтению классики, чтобы возродить художественный вкус у наших читателей?
Во-первых, необходимо на государственном уровне возобновить литературные передачи на радио, на телевидении. Во-вторых, нужно немедленно осуществить благородное, мудрое вторжение в жизнь литературных журналов. Нужно вернуться к великим нашим произведениям, пусть не перегружая ими читателя. Тем более, что классики перекликаются и с нашим временем. Как мы можем, например, забыть судьбу Лермонтова, когда у нас сейчас такая трагедия разворачивается на Кавказе!
Мы должны в школе, особенно во время литературных теле- и радиопередач показывать разницу между халтурой, безвкусицей, мертвечиной, цинизмом в языке, в слове — и настоящей красотой. Вы посмотрите, какое идет сегодня навязывание чужих слов — киллер, дилер и т. п. Затем — мы должны пересмотреть наши учебники. Во время выступления у нас в институте Председателя Совета Федерации Сергея Миронова речь шла о том, что нужно создать Совет, который занимался бы контролем за включением литературных произведений в образовательные программы (в особенности, в школьную программу). Нельзя допустить, чтобы из программы была исключена такая литература, как, скажем, лучшие художественные произведения Льва Толстого или чтобы русская литература получила интерпретацию, идущую параллельно нашему разбойному, нашему циничному, нашему грабительскому времени.
У нас была великая, пусть и идущая через революцию, через трагедии XX века традиция, которая сохранялась и в советское время. Многое было разрушено, прежде всего, были разрушены храмы, но в конце концов мы пришли к осознанию этой величайшей трагической ошибки, пришли к возвращению храмов. Много было и прекрасного.
Сейчас самое тревожное — это разобщенность народов нашей страны. Это я могу утверждать, как человек, выросший среди чувашей, мордвы, татар, башкир, выросший на Урале. Притом я очень русский человек, и знаю, какое было к русскому человеку уважение. Вы знаете, какой у башкир был тост? Вот собирается башкирская свадьба. А они же все казаки. Они очень гордятся тем, что в составе русской армии первыми вошли в Париж. Так вот, первый тост был у них такой: «Выпьем за матушку нашу Россию!». И только потом шли другие тосты.
Как же мы об этом могли забыть! Ведь у нас были такие праздники! Что такое, к примеру, праздник литературы, скажем, в Дагестане или в Башкирии, в любой другой республике или в нашей серединной России? В течение целых двух недель поэты разговаривают не только с поэтами, но с писателями, учеными, в школах, в каждой школе, в каждом вузе. Потом, когда праздник подходил к концу, люди собирались на вокзалах и плакали — им казалось мало этих двух недель. И говорили во время этих праздников о ком? Мы говорили о русских писателях, они — о своих, родных, и потом выходили к общему нашему родному, как Волга объединяющему нас языку русскому. А сейчас что? Посмотрите, какое сейчас неблагодарное отношение к нашей родной речи, к нашей песне! Что же нужно делать? Должно быть программное отношение к литературе, должна быть выработана государственная, постоянная, жестко контролируемая система. Тогда придет возвращение к книге. Тогда придет возвращение к семье. Придет возвращение брата к брату.
И это легко сделать! Сейчас что я замечаю? Вот один общественный деятель мне предложил: «Ваши стихи такие русские, пронзающие душу — почитайте в тюрьме». Я подумал-подумал, ладно, из уважения к этому человеку поеду. Приехал, заговорил с заключенными — а это и воры, и бандиты — как начал читать, начал Есенина, Некрасова читать — плачут, сидят. Они меня не выпускали — нет, еще, еще читайте! А если бы мы сейчас в полной мере возродили существовавшие у нас поэтические программы, программы народной песни! Человек включает телевизор или радио — а там «Рябинушка», «Калина» или другая народная песня. Я начал замечать: вот вроде бы все на экране обыденно, серо, скучновато, и вдруг как выйдет наша песня или танец — мощный русский национальный танец — у людей меняются глаза, лица меняются. Человек, воспитанный на нашей нынешней попсе, вдруг на генетическом уровне начинает воспринимать то, что у него отобрано, начинает самого себя осиянивать. Это легко сделать! Но эта программа никак себе не может найти уюта и приюта.
К сожалению, «книжная продукция» вроде той, о которой мы с Вами говорили, начала появляться и на прилавках церковных магазинов. Сейчас у нас существует и так называемый «православный детектив», и «православный женский роман», и переложения Евангелия с элементами художественного вымысла, с открыто декларируемым вольным отношением к каноническому тексту. Создаются такие вещи довольно примитивно: сюжет, сформированный на основе детективного или любовного романа, переносится на церковную почву, разукрашивается реалиями церковной жизни, снабжается характерными для церковной среды героями и обстоятельствами — и вот, книга готова. Или иное, куда более опасное, — в изложение текста священной книги, каждое слово которой — правда, причем высшая, Божья, правда, вносятся фактические искажения — чтобы приспособить ее для определенной аудитории. Тревожно то, что подобные произведения пользуются спросом у православных христиан и, как видим, уже обобщаются в особые жанры. Каково Ваше отношение к такой литературе? Как Вы можете ее охарактеризовать в содержательном и художественном плане?
Как говорят, пчела — одно из самых мудрых существ на Земле. Она не любит пьяных — обязательно укусит, если он подойдет к улью и начнет рядом с ним курить. Обязательно отомстит. Так и в литературе — наше слово русское обязательно отомстит. Когда такой писатель вторгается в святое святых, он, может быть, думает, что это и художественно и красиво. Нет! То, что он напишет, будет и малоодаренно и малополезно.
Что такое для меня, для пишущего человека религия? Как я смотрю на крест, на храм, на молитву? Я смотрю на это как на высочайшую многовековую национальную культуру духовную, которая создавалась века и века — охранить меня, чтобы у меня была надежда и величайшая опора душе моей и физической моей стати, семье моей, детям моим. В нашей религии, в Православии — вся история человечества, и, прежде всего, — наша. Никак не отделишь ее ни от ратной славы, ни от великого счастья, ни от великой трагедии... Расскажу о том, что говорила моя мама, которая была глубоко верующим человеком. Когда она меня провожала в путь (я ушел на заработки в 16 лет), то сказала мне: «Помни, сынок! Никогда не поддерживай тех, кто против Бога. Ты помни: Боженька никогда тебе плохого ничего не делал. Почему же ты должен начинать с ним бороться?!».
Расскажу несколько интересных подробностей о своей работе над поэмой «Дмитрий Донской». Я начал над ней работать, когда жил в окрестностях Троице-Сергиевой Лавры (у меня там дом в деревне). В то время, в конце 60-х — начале 70-х годов, Лавра постепенно возрождалась после многих лет безбожия. Начав работать, я изучил Куликово поле, историю о том, как Сергий благословил Донского, о героях Куликовской битвы: погибших, выживших. И это настолько потрясло меня — я стал сам другим — я стал чище, светлее, отважнее намного стал. И вот — я работаю. Написал о преподобном Сергии (а о нем я уже собрал весь нужный материал) — и как заклинило меня, дальше не могу писать. Я стал изучать исторические материалы дальше и в храм каждый день ходить. Прошел примерно год. Я потом вернулся к этой поэме и вдруг думаю: а меня-то от Куликова поля отделят всего шестьсот лет. Я знаю многое о своем дедушке, прадедушке, прапрадедушке. Пятерых моих предков я знаю хорошо! И как подумаешь — не так уж и много поколений меня отделяет от того времени. Даже если бы предки мои прожили всего по пятьдесят лет каждый — то получается только двенадцать человек! Что такое двенадцать человек для целого рода? И я так вжился в тему — благодаря этим лаврским крестам, этим звонам! Какое чудо — звон колокольный! У меня такое ощущение: когда звонят наши колокола православные — мертвые их слышат. И мы находим язык, и мы слышим голос их. Вот такое у меня ощущение — как катится этот звон по России. Кто его может остановить?! Он же не пропадет, он вкатывается в душу народа нашего.
И я стал работать в Переделкино. Работаю — как будто я лебедь, которая летит над простором. Сто строк минимум в день. А я жил на первом этаже, и вот у меня — то слезы, то невыразимая радость. А тут рядом окошко. Я думаю: Господи, сделай так, чтобы меня не увидели — подумают, что с ума сошел. Я написал эту поэму просто на одном дыхании. Напечатал ее Сергей Викулов в «Нашем Современнике». Конечно, нашлись люди, которые стали «долбить» и Викулова, и меня. А потом эта поэма разошлась по Руси и раз наверное двадцать она вышла.
По этому небольшому рассказу вы можете понять мое отношение к Церкви. Зачем посягать на крест, зачем на колокольный звон посягать? Я никогда не мог понять: как мог человек взорвать храм?! Это ведь все равно, что душу народа взорвать. В ту пору, как мои два сына росли, я их возил по храмам. И когда мы видели храм сохранившийся, когда слышали его звон, мне мой младший сын говорил: «Папа, как красиво!». А когда я видел разрушенный храм, то отворачивал их головы, чтобы они его не видели. Ведь целые поколения прошли это через разрушение храмов!
Так вот, те, кто посягает на святость нашей души, нашего креста, нашего храма — по сути те же самые исполнители, которые сбрасывали наши колокола и взрывали наши храмы.
Вы знаете, был такой изумительный русский поэт Василий Дмитриевич Фёдоров. Я люблю его очень, это был мой учитель, я хоронил его и считаю, что не случайно Бог так распорядился, чтобы я провожал его в последний путь. Но он был вне Православия. И вот мы сидим у него дома. Он читает мою поэму «Оранжевый журавленок», читает о том, как мама моя молилась, и говорит мне: «Валя, а неужели ты веришь, что храмы вернутся, что колокола, звон колоколов вернется в Россию?» Я ему говорю: «Верю». «А почему? Где у тебя опора для такой веры?». Я ему отвечаю: «Василий Дмитриевич! Я не только верю. Во-первых, мама — моя опора, во-вторых, сердце — моя опора. Я слышу, что мы вернемся к этому, я этот голос слышу. У меня такое впечатление, что я выйду за Лавру, и как будто стая золотых птиц будут взлетать наши колокола. «Неужели так будет?». «Да, будет».
И вот — это время пришло. Однажды я на Радоницу выехал на холм с ребятами, с детишками, с женой — как засверкали громом они — и думаю: вот и сбылось, никто не остановил! Придет время, и те авторы, что сеют хамство и цинизм, что пытаются через литературу внедрить и разрушать души тех, кого мы зовем в храм, — души молодежи — тоже пожнут возмездие.
Поговорим о нашей поэзии. Поэт в русской классической культуре почти всегда воспринимался как провидец, стоящий на грани земного и небесного. Вспомним Пушкина, Лермонтова с его видениями духовного мира, со сбывшимся поэтическим предсказанием грядущих судеб Отечества. Как Вы думаете, сохраняется ли в наши дни, хоть в самой малой мере, то пророческое служение, которое всегда отличало русскую поэзию? Какую роль может сыграть подлинная поэзия — как признанные мастера, так и молодые поэты, в деле воскрешения общего интереса к нашей художественной литературе, словесности?
Мы говорим c Вами сейчас о негативе, страдая за нашу красоту. Но меня радует, что сегодня начало возрождаться уважение к поэзии. За прошедшие годы во время поэтических праздников мы видели полупустые залы. Народ почти не приходил даже на праздники Пушкинские! А в этот раз я вел на Оке Есенинский праздник — больше четырех тысяч пришло! И всё одни молодые. А такие седые, как мы, ходят со светящимися, сверкающими глазами. Всё возрождается! А в Литературном институте я стал замечать вот что: с одной стороны, где-то пять лет назад ощущался наплыв негатива, коверкания языка и беззаботности по отношению к поэзии: рифмовать что угодно, слово запустить какое угодно. Сейчас и это крыло молодежи еще есть, но с другой стороны идет такая отвага и такая любовь к нашей истории, к Богу, Кресту, к колоколам родным! В институте нашем очень много ребят молодых (вот, скажем, Василий Попов, сибиряк, учится в семинарии — изумительный поэт, есенинского склада, или Олег Малинин). Они молодые, им за двадцать лет с небольшим, но их уже ничто не собьет, потому что когда красота вселяется в душу, вселяется вот эта дума колокола то плачущего, то зовущего, то такого человека уже никто не пошатнет. Такие будут поэты замечательные! И я могу еще многих перечислять.
В поколении моем остались изумительные поэты: Евгений Антошкин, например, православный поэт, Максим Замшев, главный редактор журнала «Российский колокол». И это очень четкий, точный журнал. Голубничий Иван, главный редактор «Московского литератора». Он напитывается от всего того отважного и крепкого, что было в советское время и за что мы сейчас воюем, стремится воссоединить родное. Ведь и то хорошее, что досталось нам в наследство от советской эпохи, пытались разрушить в последние годы. Он поэт очень мужественный, сильный, граждански очень сильный поэт.
В прозе тоже очень много появляется новых имен. Например, Лидия Сычева. Она шла от Бунина, от Льва Толстого, от Чехова, и если приближать к нашему времени, то идет к Владимиру Солоухину, к Ивану Акулову, к Борису Можаеву.
Идет возвращение к основам национальной литературы. Но эти поэты и писатели, конечно, отличаются от своих собратьев советского периода. Если раньше какая-то заминка была, то эти люди идут распахнуто, прочно и неостановимо. Единственное, что бы я желал — чтобы микрофон был наш на радио, чтобы экран был наш. Нам же не дают выхода! Вот мы с Вами сейчас говорим. Представьте себе, если бы мы говорили в экран. Сколько было бы нам звонков! У нас было русское радио и когда мы такие разговоры вели, то люди звонили без конца: «Спасибо, родные». Сейчас отобрали и его.
Конечно, определенные силы тоже не дремлют: они стремятся поставить под свой контроль не в последнюю очередь слово, художественную литературу. Это силы на Западе, это силы, которые взращены были, к сожалению и здесь, как сорняки, как ядовитая поросль. Влияние они оказывают, и немалое, так что наша литература вынуждена бороться с ними.
У них своя традиция не порвалась. Сейчас той разрушительной работой, которой были заняты деды, занимаются внуки, правнуки. Их интерес самый низменный с точки зрения морали, а с точки зрения государства самый вредный. Такое впечатление, что их программируют. Но у меня много было случаев, когда я возвращал ребят. Вот, скажем, приходит молодой человек. Я вижу, что он просто напичкан этой программой. Я начинаю с ним говорить, читать ему стихи наших родных поэтов. Где-то через полгода он становится таким отважным русским! И благодарит.
Общеизвестно, что любовь к родному слову закладывается в детстве. И здесь, конечно, огромную роль может сыграть школа. Что, по Вашему мнению, необходимо сделать для того, чтобы изменить катастрофическую ситуацию, сложившуюся с преподаванием литературы в наших школах? С помощью каких методов, на Ваш взгляд, можно привлечь внимание детей и подростков к отечественной классике, к творчеству тех наших современников, которые являются достойными продолжателями дела русских классиков?
Я много лет работаю как преподаватель, веду семинары, вся жизнь моя связана с молодежью. Самое главное, что нужно сделать еще перед началом разработки той национально грамотной программы, которую следует выработать — должны быть у нас вот такие беседы, как мы с Вами ведем — хотя бы районного масштаба, с педагогами. Ведь к слову можно вернуть только на примере: брать иногда очень грязные строчки, затем брать того же Пушкина и сравнивать. Педагог должен прививать литературный вкус своим ученикам. Это невероятно сильное воздействие. Но перед этим хотя бы раз в квартал нужно собирать преподавателей русского языка — пусть это будет сначала сто человек, в пределах района, — и привлекать к такому разговору. Многие учителя интуитивно чувствуют, что необходим подобный воспитательный подход к преподаванию литературы в школе, но нет государством подтвержденного права на использование такого подхода. Кроме того, если проводить такие семинары с преподавателями, они сами смогут отчетливее понимать красоту русского слова. Следующий шаг — возвратить к песне. Собрать, допустим, ребят из седьмого, восьмого, десятого, даже из четвертого класса. И дать послушать сначала попсу, а потом настоящую песню — у них же лица просветлеют.
Да еще в исполнении Руслановой, например.
Это моя любимая певица. Какое преступление, что мы ее не слышим! Вы знаете — в 63 году это было — Василий Дмитриевич Федоров мне говорит: «Русланова выступает на стадионе». Я поехал туда, и как она запела — зал встал весь. Я когда ее голос с пластинки услышу — то слезы просто катятся. И отобрать такую красоту! Вот ввести бы ее песни в школе. Допустим: «Ребята, в субботу приходите, мы будем слушать Русланову». У нас же этого почти никто не делает! В Семхозе под Лаврой, где у нас домик, я выступал иногда перед учениками. Они совершенно уходят сначала обескураженные, а потом у них лица светлеют, начинают спрашивать и приходить, потому что красота сама по себе пронзает, заставляет думать, обязывает тебя…
Потом — как мы упустили деревню! А деревня давала художника, деревня давала писателя, давала солдата, офицера, ученого. Вот я по себе знаю — я приехал с хутора и учился, как и многие, приехавшие оттуда, чтобы работать в мартеновском цеху. И уже через три-четыре года все деревенские стали настоящими мастерами, закончили техникумы, поступили в вузы, многие впоследствии учеными стали. А мы что знаем о деревне? У нас ведь на экране все начинается с Америки или с какой-нибудь другой страны. А о нашей деревне нам ничего не показывают. Что мы знаем о деревне. Как она живет? Такого еще не было, чтобы так оттеснили жизнь села.
А между тем, традиционная русская культура по происхождению своему — культура деревенская.
Вся русская литература была связана с природой. В России нет ни одного поэта, ни одного прозаика, ни одного композитора, который был бы неразборчив в природе. Он окружен ею, выпестован ею, и разум его укреплен ею. А мы отняли деревню у народа. Природа в литературе нашей русской должна быть — такие пространства у нас! А вот у тех, кто воюет с храмом, с семьей, с любовью, природа, как правило, злая, ее нет. Возвращение к природе в нашей культуре, в нашем искусстве должно быть обязательно!
Затронув вопрос о внешних условиях, которые должны быть созданы для возвращения общественного интереса к художественному слову, перейдем теперь к проблемам самой литературы, в центре внимания которой остается человек, его духовно-нравственный выбор. Этот выбор связан с определенной системой ценностей. Для целого направления русской литературы и шире — русской культуры XIX-XX в. воплощением таких ценностей стало христианство. Что такое для Вас, известного поэта, писателя, педагога, преподавателя литературного мастерства, и вместе с ним верующего христианина, христианские ценности? Какое они имеют значение для общества? Утратило ли общество их совершенно или есть надежда на их восстановление?
Когда я вхожу в храм, я изучаю лица людей, возраст их определяю. Что бы мне хотелось? Я сейчас вижу в храме в основном женщин. И думаю: «Боже мой, это, наверное, погибших мужей вдовы. А старушки — это вдовы, оставшиеся еще с военных лет». Но я вижу — лица совсем другие у них, души у них совсем другие. Я считаю, что Россия возродится физически, нравственно, только вместе с нашим Христом. Другого пути нет. Потому что, когда человек теряет веру, то теряет святую тайну, в которой он дна, живя на земле, никогда не найдет. И эта красота его несет, несет над Русской землей и держит. А когда веру у него вырывают, ему кажется, что он добрался до конца: Бога нет, и вот, достиг «точки опоры». Эта тайна, безусловно, воздействует на нас, врачует нас. Писателю без этой тайны ничего не создать. Без нее он может писать на фоне жестокости только.
А потом — что такое покаяние? Это же величайшее дело! Каждый из нас, из моего поколения, через это прошел. Но что нужно сделать, чтобы люди не просто узнали о вере, но и прониклись ею? Я настороженно отношусь к введению в школах преподавания Православия, преподавания других религий. Знаете почему? Вот мы с Вами только что говорили о том, как уберечь слово. Мы говорили, что нужны преподаватели, нужна Русланова, нужны поэтические праздники. А представьте себе — какой при нынешней ситуации в обществе преподаватель придет и как он себя поведет? Конечно, нет ненужных религий, настоящих религий, если это, конечно, не какая-нибудь секта. Но все же — как он себя поведет? Что он будет говорить? Допустим, я, как православный человек, совершенно искренне буду стараться преподавать основы Православия, а другой учитель в другом классе станет меня опровергать. Здесь очень нужна четкость. Эта четкость может прийти сейчас только через храм, через наполнение храмов — всеми возрастами.
То, что Вы говорите весьма актуально сейчас, потому что, к сожалению, наши учителя, а в особенности, администрация школ, не готовы к введению курса Основ православной культуры в средних общеобразовательных учебных заведениях. К сожалению, наши духовные академии и семинарии физически пока не в состоянии обеспечить все школы преподавателями, а обучение на необходимые специальности в педагогических вузах начнется в лучшем случае только в следующем году. К какому уровню преподавания мы в сложившейся ситуации придем? Этот вопрос себе задают многие, в том числе и в духовных школах. Основы православной культуры, знать которые, безусловно, необходимо нашим детям, должен преподавать специалист, по крайней мере, глубоко верующий, церковный человек, обладающий достаточно глубокими богословскими и историческими познаниями. Но это и человек, любящий свою страну и свой народ, который не только и не столько вкладывает в юные души премудрости богословия, а рассказывает об основах веры на примерах нашей родной истории.
На примерах житейских, ратных примерах.
В продолжение разговора — вопрос о христианских ценностях в литературе современной. Как Вы считаете, насколько эти ценности сегодня для нее актуальны? В какой степени наша нынешняя поэзия, проза и драма, литература последних двадцати непростых для страны и народа лет, соответствует этим ценностям? Насколько могут быть связаны современные течения в литературе и искусстве (в частности, постмодернизм), противостоящие принципам классической эстетики, с отходом от христианских ценностей? Способна ли, с Вашей точки зрения, наша сегодняшняя литература, в лице лучших ее представителей, стать мощным проводником тех духовных ценностей и принципов, на которых многие века стояла русская держава, в сегодняшней России, содействуя той работе, которая ведется Русской Православной Церковью?
Безусловно, многие литераторы, прозаики и поэты русские, очень честно и убежденно ведут эту проповедь веры и храмовости. И я Вам сейчас не назову ни одного стоящего и по убеждению русского гражданина и патриота-писателя, который бы в своем творчестве не обращался к этой теме, не звал бы к возрождению духовных основ жизни народа. Такого нет.
С другой стороны, наша беда в том, что этой части писателей не дают ни экрана, ни газеты. Несколько есть газет, но они, как правило, малотиражные. То есть мы, писатели, проповедующие вот эту основу основ жизни, культуры и творчества, к сожалению, лишены большой аудитории. Мы можем только выступать на праздниках, на вечерах. А это же должно идти через массовую прессу. Только так. Но воздействие эти писатели оказывают на общество все равно очень сильное, и очень много честных, молодых русских писателей и поэтов. Более того — многие писатели из поколения, которое и меня старше, возвратились к Богу. И, по моему глубокому убеждению, это неодолимый процесс. Это процесс длительный, но клянусь, что через 5-10 лет, даже через 5 лет наша литература, которая преклоняется перед тем звоном колокольным, о котором я говорил, победит — абсолютно у меня никакого колебания нет. Потому что я вижу, как молодежь идет к вере, идет, идет — вот, смотришь, через год он уже совершенно другой человек. Потому что без веры мы просто погибнем. Наша религия, наш храм — здесь заключено всё. Это семья, это рождаемость детей, это любовь к земле, это — не предавать. Это то, на чем стояла Россия века.
Если есть такая литература, и народ о ней узнает, то и народ постепенно начнет изменяться.
Конечно. Вот у нас в Суздале живет поэт, Геннадий Суздалев, он, если развернуть его стихи, то они сметут всю ту пошлость, которая, к сожалению, царит вокруг. И несмотря на то, что школьная, вузовская молодежь во многом уже исковеркана пошлостью, это совсем не значит, что для них потеряна возможность духовного воскрешения. На примере своего семинара могу сказать следующее. Ко мне приходят ребята из других семинаров — послушать. И я смотрю — человек в течение года настолько изменяется! Нет! Мы неодолимый народ. Мы еще много перенесем трагедий, у нас будут трагедии через Кавказ, будут трагедии на Волге. Но мы неодолимый народ. Россия возродится, возродится! Я помню слова пророка одного, Серафима Саровского… Так вот, он говорит: к 2000 году Россия сильно уменьшится территориально. Южная граница ее пройдет чуть ли не по Астрахани, а западная — чуть ли не Смоленщина, Брянщина. А северная чуть ли не по Архангельску. Так и произошло. Она будет страдать, мучиться. А примерно к 2025 году Россия выправится, встанет и будет диктовать свои духовные правила миру.
Нам не нужна никакая другая религия. Храм и молитва — это защита, это броня. Это броня нашего народа. Я неколебимо это знаю. Иногда многие даже очень молодые ребята приходят и, пусть и наивно, высказывают свои переживания — он разговаривает с Богом, о Кресте говорит. Но душа-то у него плачет!
И нам надо — я слушаю внимательно проповеди по телевизору и т. д. — надо шире и более социально и более национально говорить. Мы же с Вами говорим — и ни один народ мы с Вами не обидели. Наоборот. Когда-то ведь было так: вот храм, вот мечеть. Помолились, потом идут вместе разговаривают о делах: как картошку сажать, как сеять. С разрушением этого порядка разрушили всё. Сейчас же, мне кажется, хорошо бы проводить поэтические вечера так, чтобы эти темы: и духовные темы, и житейские темы, тоже звучали. Чуть-чуть пошире нашего языка, нашего поэтического мира. И мне кажется — храму, людям, которые имеют такую возможность, организацией таких выступлений надо заняться.
Нужно, чтобы со стороны храма поактивней к писателям таким обращались. Много, особенно среди молодых сейчас, — возле сердца у них крест православный и икона. Они несут его в себе.
Дай Бог, чтобы храм протянул ладони к пишущей братии! Вспоминаю стихи Ручьёва, нашего замечательного поэта. 10 лет он на Колыме отсидел. Сидел за Есенина — тогда часть поэтов расстреляли, часть посадили. У него есть стихи — как он там о матери говорит! И мать у него была верующая, а отец его священник. Отец тоже отсидел, потом стал заслуженным педагогом. А Ручьёв провел 10 лет на Колыме. Его стихи просто невозможно читать:
Под полярным вечно хмурым небом
Щи едим с казенным черным хлебом,
Черный чай от черной грусти пьем,
Шубы нараспашку — ходим в стужи,
О далеких женщинах не тужим,
Будто нам везде родимый дом.
Невозможно его читать! И другие, расстрелянные поэты вспоминаются: Борис Корнилов, Павел Васильев, Алексей Ганин, Сергей Клычков. Я первый из русских поэтов, который в КГБ добился их дел. Много лет я потратил на эти разыскания. Меня даже как-то раз Шелепин спросил: «Сколько Вам лет?» Я говорю: «Тридцать». Он перешел на ты: «Какой ты молодой! Зачем тебе все это?». Но мне все равно удалось добиться их дел — я был первым, кто их прочел — тома по 570 страниц. Есть «Крест поэта», моя книга, где я об этом пишу.
Настоящая книга — действительно то, в чем мы сейчас особо нуждаемся. Поэтому хочется задать вопрос о состоянии книжного, библиотечного дела сегодня. Одним из важнейших способов распространения информации о книгах является библиографическая деятельность. В прежние годы у нас активно развивалась библиография научно-технической литературы, литературы по общественным наукам, с художественной же дело обстояло сложнее. Как, по Вашему мнению, следует развивать эту отрасль библиографии, библиотечного дела в целом, чтобы лучшие литературные произведения минувшей эпохи и наших дней становились максимально доступными всем желающим?
Я много раз выступал на эту тему. Cейчас настолько стыдно за тиражи книг, которые выходят у нас! Первое, что нужно сделать, — говорю об этом, исходя из практики — знать, сколько осталось библиотек в России вообще. Особенно в небольших городах, в поселках и селах.
Второе. Нужно изучить, куда пошли вышедшие книги. Вот 1000 книг вышло — куда пошел этот тираж? По каким районам он разбрелся? Я интересовался этим. В сущности, наши библиотеки пусты. Более того — вы знаете, что в эпоху ломки, перестройки многие хорошо изданные книги вывезли. Их вывозили в Америку целыми самолетами — миллионы книг. В довершение всего библиотеки лишили права принимать часть тиража книги от авторов. Предположим, что я издатель, допустим, я издал Вашу книгу, и Вы решили отдать ее в библиотеку. Так библиотеку лишили этого права. Без согласия моего Вы не имеете права отдать свою книгу. Для чего, с какой целью это сделано?
Существует негласный Совет, который рекомендует, что издать, кого порекомендовать, а общей программы нет. Если книга раньше, допустим, 150 или 250 тысяч экземпляров — шла в школу, в вуз, в армию, то теперь куда? Пока мы не создадим Совет, подобный тому, о котором говорил Миронов, Совет, способный выработать программу развития и книгоиздания, и библиотечного дела, ничего не сдвинется с места. Посмотрите, что происходит. Вот мы говорим: не берут. Ладно, книга дорогая. Надо еще, кстати, выяснить, кто удорожает так книги. Но дело даже не в этом. Мы говорим: не покупают хорошую книгу. Хорошо: вот в Челябинске издается Иванов — 1000 экземпляров, в Липецке издается Петров — 1000 экземпляров. Если создать Совет, то его представители могли бы приезжать на места, 1000 экземпляров брать в Якутии, 1000 экземпляров брать в Липецке, 1000 экземпляров в Рязани — так мы на тот же самый уровень распространения книг, какой был прежде, и вышли бы. Плюс — нужно контролировать поступления книг в библиотеки. Такие-то книги — в вузы, такие-то — в школы. Но для этого должен быть создан специальный орган. Без него мы ничего не сделаем. Потому что непонятные тайны, связанные с процессом наполнения библиотек тоже есть. И приезжая в библиотеки, я слышу: «Валентин Васильевич, у нас за год ни одной книги не поступило. А поступил Бродский».
И все-таки интерес к книге в течение двух-трех лет можно возродить. Плюс работа, о которой мы говорим — работа в храмах, в сфере культуры, поэтические и писательские праздники. Но здесь только один выход — разработка программы. Полный контроль за наполнением библиотек школ, вузов. Полный контроль тиража. Ведь очень много прекрасных произведений. Взять того же, допустим, Николая Воронова, у него есть замечательные романы, взять Бориса Можаева. А их отсунули, как будто таких писателей не существует. О них практически не упоминают нигде. И вот давай — Пелевин. Ну хорошо, что-то есть и у него. Но без конца, месяцы, годы одна и та же группа внедряется, вталкивается. И создается такое впечатление, что другой литературы нет. А классику отправили за забор. Классику, даже русскую классику XIX века не издают. Или издают ее в таком виде, что стыдно книгу в руки брать.
Далее — было бы хорошо, если бы такой Совет отделил 5-6 человек, которые, исходя из ситуации, сложившейся в стране, учитывая всеобщее душевное разрушение, возьмутся за разработку и издание литературных серий. Вот, например, серия для молодежи. Сюда можно отобрать стихи и прозу Бунина, прозу Толстого. Серия ратной славы — отобрать произведения русских классиков XIX века, поэтов и писателей XX века, нашего времени (всего 5-6 названий) для армии. Что еще можно предложить юношеству — серия о любви! Взять хотя бы поэтов второй половины XX века — какие у того же Твардовского изумительные есть вещи, у Кедрина! И так разработать 5-6 серий. Более того — разработать серию, куда включить произведения современных авторов и классиков и в этой серии собрать таких авторов, которые относились с великой любовью к храму. Например, издать Лескова, и издать современного автора. И какой стыд будет в душе человека! Издавать такие серии нужно с хорошими предисловиями.
Все, конечно, можно возродить. Но обязательно создать надо Совет — хотя бы человек 15-20. И найдутся такие люди, которые будут работать. Конечно, если мы разработаем серии, заложим тиражи, то эта работа, должна будет иметь мощное финансовое обоснование.
Представим себе, что член Совета приезжает в Оренбург и главе государства с цифрами и фактами в руках показывает: у Вас в Челябинской области работа с книгой поставлена следующим образом. Тут уж ни один правительственный чиновник не будет возражать. Рука не поднимется. Даже человек, который ненавидит Россию, вынужден будет подписать такой расход на развитие книжного дела. А в конечном счете это будет доходное мероприятие. Это будет государственная работа. А какую такой Совет может разработать серию православной литературы!
Но вот, что я заметил — и за чем надо обязательно со вниманием наблюдать. Сейчас есть люди, которые просто перебежали в храм. Случается, что такой человек душой вдали от храма. Он подчас настолько навязчиво часто говорит о религии, что в сущности отводит от веры. Такие поэты тоже есть. Их немного, но они есть. Такой поэт больше принесет горя, чем радости. Читаешь 500 страниц — одно и то же монотонное назидание. А художественно говорить о жизни, о светской жизни, но — во имя звона колокольного, вот что нужно! Как и делали наши родные классики. Красота в этом должна быть и тайна.
Слово художника к Богу должно идти через все житейские ухабы, радости, победы. Там и наплачешься и насмеешься и нагорюешься, но там нет бесконечного назидания, а есть красота. Ведь чем храм берет? Красота даже внешняя: когда сморишь на него, — Боже мой! Стоит — сияет! А когда без конца начинает талдычить человек, он сам не верит. Ведь вот читаешь Библию — сколько там мощной житейской и горечи, и победности, и человечности, и в то же время воли невероятной. Я часто беру и перечитываю — всё там есть, всё.
Благодарим Вас, уважаемый Валентин Васильевич, за теплую откровенную беседу.